Blog

Home

Пушкин и Парнас

06.06.2015

Categories : Language & culture

В начале лета, 6 июля в Греции на Парнасе состоялось открытие памятника Александру Сергеевичу Пушкину. Многие информационные агентства сообщали об этом событии, поведав и о печальной судьбе бюста: он был изгнан (в прямом смысле слова) из Эстонии, где ранее его предполагали поставить в стенах Тартусского университета. К слову сказать, в Риме тоже стоит памятник Пушкину, в центре города, в Саду поэтов.

И еще много где в мире есть мемориальные места, посвященные Пушкину. И это не задевает ничьих патриотических чувств, а наоборот... Ну да ладно, мы не об этом...

В информационных сводках также приводились речи, сказанные на открытии памятника и писалось о символичности и закономерности установки бюста великого русского поэта именно здесь, на Парнасе. Все это очень правильно и со всем этим нельзя не согласиться, но я задумалась вот над чем. Ведь за исключением общих слов и смутного представления, полученного из школьной программы, мы вряд ли отдаем себе отчет, НАСКОЛЬКО уместен Пушкин на Парнасе.

Все мы знаем выражение «взойти на Парнас», означающее «стать писателем, поэтом». Им мы обязаны русской литературе второй половины XVIII – первой четверти XIX в., литературе эпохи русского классицизма, представленной такими столпами, как Ломоносов, Кантемир, Фонвизин, Сумароков, Херасков, Карамзин, Державин. Именно благодаря им всю дворянскую культуру того времени буквально пронизывала античность. Древнегреческая мифология так крепко вошла в сознание русского читателя начала XIX в., каждого мало-мальски образованного человека, что воспринималась как своя, родная история. Более того, историю и персонажей Древней Греции знали зачастую гораздо лучше отечественных. Герои и боги Эллады были как закадычные знакомые, их имена – нарицательными. Это был своеобразный культурный код эпохи, когда упоминание какого-либо события или лица (будь оно мифологическое, или реальное – из древнегреческой истории) не требовало дополнительной расшифровки. Все сразу же понимали о чем идет речь: какие черты характера персонажа подчеркивает античное имя, какие чувства переживает герой, которого автор сравнил с кем-то из древних, какая природа в местности, которую описали географией и эпитетами классических авторов. Иными словами, древнегреческий эпос сидел в головах так глубоко и крепко, в таких мельчайших подробностях, что мы, современные читатели, просто теряем значительную часть смысла литературного текста начала XIX в., если не удосуживаемся параллельно заглянуть хотя бы в мифологический словарь.

Когда же читаешь Пушкина, особенно юного, создается впечатление, что он живет не в России, а где-нибудь на берегах Эллады. Буквально в каждой строке у него рассыпана античность и мифология. Античность живет в его творчестве в виде единого потока образов, событий, ситуаций и идей. У Пушкина нет отчетливого разграничения между данными собственно истории, литературой и философией или «реалиями» эпоса. Античность выступает у Пушкина как единый и целостный историко-культурный тип или мифокод.

Давайте вместе откроем томик Пушкина и прогуляемся по пушкинской лирике.

Начнем от печки, то есть от Парнаса. Каково у Пушкина самоназвание себя как поэта и, в целом, определение поэта как «должности»? Из самого часто звучащего и очевидного – это питомец Музы, держащий лиру и состоящий в дружбе / воспитанник Феба – Аполлона.

Но гордый замысел забудь:
Не привлечешь питомца музы
Ты на предательную грудь!

(«Прелестнице»)

Я лирных звуков наслажденья
Младенцем чувствовать умел,
И лира стала мой удел.

(«Дельвигу»)

Ты держишь на коленях лиру
Нетерпеливою рукой;

(«Жуковскому»)

Или вот шутливое:

Я петь пустого не умею
Высоко, тонко и хитро
И в лиру превращать не смею
Мое — гусиное перо!

(«Князю А.М.Горчакову»)

Блажен, кто веселится
В покое, без забот,
С кем втайне Феб дружится...

(«Городок (К***)»)

А вот далее в том же стихотворении «Городок (К***)» встречаем уже кое-что менее очевидное:

Никто, никто ему
Лениться одному
В постеле не мешает;
Захочет — аонид
Толпу к себе сзывает
;

Здесь поэт – это некто, призывающий аонид. Аонидымузы искусства, которые обитали в Аонии около горы Геликон (греч. Ελικώνας) и происходили от легендарного беотийского царя Аона (др.-греч. 'Άων), по имени которого назван один из древнейших народов, населявших Беотию (греч. Βοιωτία). В другом стихотворении Пушкин называет поэта и своего лицейского друга Батюшкова наперсником милых Аонид. Мы все знаем отзыв Пушкина на свой портрет кисти Кипренскго, но мало кто помнит 2-ую строфу:

Себя как в зеркале я вижу,
Но это зеркало мне льстит:
Оно гласит, что не унижу
Пристрастья важных аонид
...

(«Кипренскому»)

Читаем далее тот же «Городок (К***)»:

Друзья мне — мертвецы,
Парнасские жрецы
;
Над полкою простою
Под тонкою тафтою
Со мной они живут.

Здесь говорится о предшественниках и современниках поэта, коллегах по цеху. Первые – это мертвецы, парнасские жрецы. И среди них первый – Вольтер:

Сын Мома и Минервы,
Фернейский злой крикун,
Поэт в поэтах первый,
Ты здесь, седой шалун!
Он Фебом был воспитан,
Издетства стал пиит;
Всех больше перечитан,
Всех менее томит;
Соперник Эврипида,
Эраты нежный друг...

Итак, Вольтер – сын Мома и Минервы (Мом, др.-греч. Μω̃μος, олицетворение злословия, сын Ночи, насмешливый и злоречивый бес древних греков, а Минерва – это та же Афина Паллада, мудрая дева-воительница, богиня ума, наук и знаний). Вольтера, опять-таки, воспитал Феб, и он является соперником Эврипида (др.-греч. Εὐριπίδης, великий драматург, отец психологической трагедии, живший в V в. до н.э.) и дружит с Эратой (др.-греч. Erăto, одна из девяти муз, покровительница любовной лирической поэзии). Так для читателя становится очевидна многогранность гения Вольтера.

Далее следуют Державин и Гораций:

Питомцы юных граций
С Державиным потом
Чувствительный Гораций
Является вдвоем.

В римской мифологии грации соответствовали греческим харитам. Χάρις, Χάριτες или Gratia, Gratiae, дочери Зевса и Геры, были для греков богинями красоты, общественного веселья, светлой, праздничной жизни. Они олицетворяли прелесть и изящество.

Потом идет портрет кн. Дмитрия Петровича Горчакова, писателя, известного своими сатирическими произведениями, имевшими хождение в рукописном виде.

Хвала вам, чады славы,
Враги парнасских уз!
О князь, наперсник муз,
Люблю твои забавы;
Люблю твой колкий стих
В посланиях твоих...

Здесь он не только наперстник муз, но и враг парнасских уз. В этой характеристике читается намек на репутацию Д.Горчакова как вольнодумца и атеиста. В число таких «врагов» входит и Иван Барков, особенно известный своими скабрезными стихотворениями:

О ты, высот Парнаса
Боярин небольшой,
Но пылкого Пегаса
Наездник удалой!;

Аллегориями, понятными для современников, описываются и другие «коллеги» поэта:

И ты, шутник бесценный,
Который Мельпомены
Котурны и кинжал
Игривой Талье дал
!

– это изумительная по краткости и точности характеристика И.А.Крылова, который отобрал у самой Мельпомены (музы трагедии) кинжал и котурны (обувь трагических актеров в античном театре в виде башмаков на высокой подошве) и отдал их Талии, покровительнице комедии. Муза трагедии или «поющая» (греч. Μελπομένη), одна из девяти сестер, которых родила богиня памяти Мнемосина (греч. Μνημοσύνη) от Зевса, изображалась с трагической маской в одной руке и с палицей или мечом - в другой. Талия, «цветущая», она же Фалия (др.-греч. Θαλία, Θαλεία от θάλλω «цвету», «разрастаюсь») – в греческой мифологии муза комедии и лёгкой поэзии, часто ее причисляли к числу трех харит. Изображалась она с комической маской в руках. На голове у обеих муз был венок из плюща.

Затем поэт описывает состояние творческой неги в Элизии.

Мой друг! весь день я с ними,
То в думу углублен,
То мыслями своими
В Элизий пренесен.

Элизий или Элизиум (др.-греч. Ήλύσιον πεδίον – долина прибытия, отсюда Елисейские поля, позже просто Ήλύσιον,) — в античной мифологии часть загробного мира, где, в противопроставление Тартару, царит вечная весна, и где избранные герои проводят дни без печали и забот. Образ Элизия не раз встречается у Пушкина:

Не се ль Элизиум полнощный,
Прекрасный Царскосельский сад

(«Воспоминания в царском селе»)

Суть образа – прекрасная нива на западной окраине земли по эту сторону океана, описанная Гомером: «Где пробегают светло беспечальные дни человека:/ Где ни метелей, ни ливней, ни хладов зимы не бывает;/ Где сладкошумно летающий веет Зефир Океаном,/ С легкой прохладой туда посылаемый людям блаженным.»

Заканчивается стихотворение «Городок (К***)» размышлением о своей судьбе, судьбе поэта:

Ах! счастлив, счастлив тот,
Кто лиру в дар от Феба
Во цвете дней возьмет!

...

Как знать, и мне, быть может,
Печать свою наложит
Небесный Аполлон
;
Сияя горним светом,
Бестрепетным полетом
Взлечу на Геликон.

(«Городок (К***)»)

Здесь у Пушкина аллегории: дар поэта-творца – это лира и печать Аполлона и поэтическая слава – восхождение на Геликон. Уже упомянутый выше Геликон (греч. Ελικώνας) – гора в Беотии, неподалеку от Коринфского залива, бывшая обителью муз. Здесь били священные родники. Один из них, на вершине главной цепи Геликона, Гиппокрена (от др.-греч. 'Ίππου κρήνη или 'Ίπποκρήνη – конь и родник), был создан ударом копыта Пегаса (др.-греч. Πήγασος, «бурное течение», ведь летал он быстрее ветра). По преданию, стойло крылатого коня было в Коринфе, а жил он в горах, большую часть времени проводя на Парнасе и на Геликоне. Однажды гора Геликон, услаждаемая пением Муз, стала расти до неба и колебаться, пока по воле Посейдона Пегас не ударил копытом в ее вершину и не остановил рост. В этом месте забил источник, который служил для муз источником истинного вдохновения. Именно за это деяние Пегас в позднейших сказаниях стал «поэтической лошадью», хотя это не основная его функция: он – прислужник Зевса, носит ему молнии, которые изготавливает Гефест, и символизирует собой грозовое облако. Там же, на горе, находилась украшенная величественными статуями роща муз. В честь муз на Геликоне был также построен храм, а Гесиод (поэт и рапсод, живший в VIII-VII в. до н.э.), пасший в молодости овец на склонах горы, говорит, что на вершине ее танцевали музы и Эрос. С тех пор Геликон считается вершиной поэтического творчества, а Гиппокрена – источником поэтического вдохновения.

Не могу не сделать здесь небольшое этимологическое отступление. Сравните: др.-греческое κρήνη (родник / ключ / источник) и сохранившееся в русских диалектах, а также в украинском и белорусском и др. слав. языках слово «криница» – источник ключевой воды, неглубокий колодезь (Общеслав. Суф. производное от krьna «выкопанная, вырытая»).

Но вернемся к нашим Пегасам... Темы Геликона и Гиппокрены постоянно возникают в стихах Пушкина:

В пещерах Геликона
Я некогда рожден;
Во имя Аполлона
Тибуллом окрещен,
И светлой Иппокреной
Сыздетства напоенный,
Под кровом вешних роз,
Поэтом я возрос.

(«Батюшкову»)

Но, признаюсь, под Геликоном,
Где Касталийский ток шумел,
Я, вдохновенный Аполлоном,
Елисавету втайне пел.

(«К Н. Я. Плюсковой»)

Другой упоминаемый здесь источник, «ток» – это Кастальский ключ. Интересно то, что Пушкин ошибается в географии. В мифологической действительности было так: нимфа Касталия, жившая близ Дельф, отвергнув любовь Аполлона, бросилась в ручей, который от нее получил свое название. Аполлон полюбил это место, велел выстроить здесь храм. Водой Кастальского ручья омывались паломники перед вступлением в Дельфийский храм и прорицательница Пифия перед своими прорицаниями. Со временем он стал считаться источником вдохновения и пророческой силы. Таким образом, Кастальский ключ бьет на южном склоне горы Парнас, а не в горах Геликон, как у Пушкина.

В стихах Пушкина есть и некоторые другие неточности. Античная «информация» живет у поэта где-то на грани твердых знаний и смутного припоминания, более в образно-эмоциональном виде. Это скорее некое «чувство древности» — способность проникать в глубину античной эпохи, ситуации или героя через некоторые детали, которые могут быть ошибочные либо несущественные, но способные пробуждать совершенно точную образно-историческую интуицию. Особенно ясно сказывается «чувство древности» Пушкина в его переводах из античных авторов, которые я не буду приводить здесь, дабы не утомлять читателя, и отослав его к их самостоятельному изучению.

Лучше приведу еще несколько примеров из ранней лирики поэта.

Веселый сын Эрмия
Ребенка полюбил,
В дни резвости златые
Мне дудку подарил.
Знакомясь с нею рано,
Дудил я непрестанно;
Нескладно хоть играл,
Но Музам не скучал.

(«Батюшкову»)

Здесь сын Эрмия (то есть Гермеса, др.-греч. Ἑρμῆς, Ἑρμέας) – это козлоногий развеселый бог Пан (др.-греч. Πάν), играющий на свирели (дудке)и веселящий муз. Роскошные долины и рощи Аркадии (греч. Αρκαδία) – царство Пана, где он резвится в кругу веселых нимф. Под его сирингу (др.-греч. σῦριγξ) устраиваются веселые, шумные хороводы. В полдень, утомившись от занятий, Пан засыпает и с ним засыпает вся природа под знойными лучами: этот сон считался священным и ни один смертный не осмеливался нарушить его. Если же тишина нарушалась резкими звуками, идущими ниоткуда, вызывающими смятение, предание приписывало эти звуки Пану: отсюда выражение «панический страх», «паника». С поэзией Пана связываеют еще и узы родства: от любви Пана и нимфы Эхо (от греч. ἠχώ «отзвук») родилась дочь Ямба (др.-греч. ἴαμβος), в честь которой назван стихотворный размер ямб. Пана часто можно видеть в свите Диониса (др.-греч. Διόνυσος, Διώνυσος, он же Вакх, Ба́хус, др.-греч. Βάκχος), бога вина и виноделия, а также вдохновения и религиозного экстаза.

Я не совсем еще рассудок потерял
От рифм бахических, шатаясь на Пегасе,
Я не забыл себя, хоть рад, хотя не рад.
Нет, нет — вы мне совсем не брат;
Вы дядя мне и на Парнасе.

(«Дяде, назвавшему сочинителя братом»)

В заключение скажем еще пару слов о пушкинских Музах. Они – парнасские сестры, что понятно, но еще и пермесские девы, а иногда, на римский манер – камены:

А сам, поссорившись с парнасскими сестрами,
Мне проповедовать пришел сюда стихами?
(«К другу стихотворцу»)

А ты, певец забавы
И друг пермесских дев,
Ты хочешь, чтобы, славы
Стезею полетев...

(«Батюшкову»)

Пермесс (греч. Περμησσός, также Τερμησσός) – река в Беотии там же, у горы Геликон. Получила название по имени героя Пермесса, отца нимфы Аганиппы (греч. Άγανίππη). Источник Аганиппы на Геликоне (он же Гиппокрена) и река Пермесс были посвящены музам, которых также именовали Пермесскими девами.

В уединении ты счастлив: ты поэт.
Наперснику богов не страшны бури злые:
Над ним их промысел высокий и святой;
Его баюкают камены молодые...

(«Дельвигу»)

Камены в римской мифологии, нимфы ручьев, наделенные даром пророчества и отождествленные с греческими музами, на основании сближения их имени со словом carmen, «песня». Ведь от муз происходит слово «музыка». Правда, в др.-греч. прилагательное μουσική имело более широкое значение, подразумевало также искусство - τέχνη и умение - ἐπιστήμη. Не забудем и предводителя Муз – лучезарного бога Аполлона:

Потомков поздных дань поэтам справедлива;
На Пинде лавры есть, но есть там и крапива.
Страшись бесславия! — Что, если Аполлон,
Услышав, что и ты полез на Геликон,
С презреньем покачав кудрявой головою,
Твой гений наградит — спасительной лозою?

(«К другу стихотворцу»)

Еще одна географическая точка – обитель Аполлона, а с ним и Муз, Пинд (др.-греч. и греч. Πίνδος) – самая крупная горная система Греции на Западе Балканского полуострова. Аполло́н (др.-греч. Ἀπόλλων), по прозвищу Феб (др.-греч. Φοῖβος, «лучезарный», «сияющий») – златокудрый сребролукий бог света, Кифаред («играющий на кифаре»), покровитель искусств и муз (за что его называли Мусагет, Μουσηγέτης), жестоко наказывающий тех, кто пытается состязаться с ним в музыке. Кстати, по одной из версий, он – отец Пана (а мать была Пенелопа). Один из атрибутов Аполлона – лавровый венок. В основе лежит миф об Аполлоне и нимфе Дафне (др.-греч. Δάφνη) daphne – «лавр», в который она была обращена, взмолившись, дабы избежать преследования Аполлона, охваченного к ней страстью... Отсюда — лавровый венок либо ветвь, получившие затем значение символа триумфа, славы. «На Пинде лавры есть» – у Пушкина точно и теоретически и георгафически: уже Теофраст (др.-греч. Θεόφραστος, философ и естествоиспытатель III в. до н.э.) отмечал обилие лавровых деревьев в Древней Греции. В античности лавр применялся при религиозных ритуалах, его листом из-за его острого аромата окуривали помещение, ему приписывали особые свойства. Но для дерзновенного, лезущего на Геликон, возможна и иная «награда» – спасительная лоза, проще говоря, он будет высечен.

Таких примеров из пушкинской поэзии можно приводить сотни, исписав тома толкованиями. «Каждый образованный европеец должен иметь достаточное понятие о бессмертных создателях величавой древности», - писал Пушкин, будучи уже знаменитым поэтом. В то же время он сам зачастую возмущался и издевался над высокопарным, подражательным, перегруженным античностью слогом современников.

«Читаю отчет какого-нибудь любителя театра: сия юная питомица Талии и Мельпомены, щедро одаренная Апол... боже мой, да поставь: эта молодая хорошая актриса — и продолжай — будь уверен, что никто не заметит твоих выражений, никто спасибо не скажет» («О прозе» черновой набросок статьи 1822 г.). Не обходилось и без эпиграмм:

Лук звенит, стрела трепещет,
И, клубясь, издох Пифон;
И твой лик победой блещет,
Бельведерский Аполлон!
Кто ж вступился за Пифона,
Кто разбил твой истукан?
Ты, соперник Аполлона,
Бельведерский Митрофан.

(«Эпиграмма на А. Н. Муравьева»)

Андрей Николаевич Муравьев, начинающий поэт, однажды разбил в доме Зинаиды Волконской статую Аполлона Бельведерского (дом этот и по сей день есть в Москве. Это, ставший впоследствии знаменитым, Елисеевский магазин на Тверской улице.). А разбив, тут же написал на пьедестале стихи: О Аполлон! Поклонник твой / Хотел померяться с тобой... Пушкин, не мог пройти мимо такого опуса и сочинил эпиграмму, где Аполлон – убийца змея Пифона, который опустошал окрестности Дельф и после смерти жутко вонял (др.-греч. Πύθων от πύθω «гнить»), был в свою очередь повержен «Бельведерским Митрофаном». Бельведерский – по названию всемирно известнго изваяния Аполлона (бронзовая статуя сер. IV в. до н.э., придворного скульптора Александра Македонского Леохара, сохранилась в римской мраморной копии, найденной на вилле Нерона в XV в. и установленной в саду Бельведер в Ватикане) и Митрофан – синоним глупца, герой комедии Фонвизина «Недоросль».

Закончим же мы не цитатой из Пушкина, а басней Ивана Андреевича Крылова «Парнас», которая, как и все басни так любимого Пушкиным сатирика, никогда не теряла и не потеряет своей актуальности.

Когда из Греции вон выгнали богов
И по мирянам их делить поместья стали,
Кому-то и Парнас тогда отмежевали;

Хозяин новый стал пасти на нем Ослов
Ослы, не знаю как-то, знали,
Что прежде Музы тут живали,
И говорят: «Недаром нас
Пригнали на Парнас:
Знать, Музы свету надоели,
И хочет он, чтоб мы здесь пели»
«Смотрите же», кричит один: «не унывай!
Я затяну, а вы не отставай!
Друзья, робеть не надо!
Прославим наше стадо,
И громче девяти сестер
Подымем музыку и свой составим хор!
А чтобы нашего не сбили с толку братства,
То заведем такой порядок мы у нас:
Коль нет в чьем голосе ослиного приятства,
Не принимать тех на Парнас».
Одобрили Ослы ослово
Красно-хитро-сплетенно слово:
И новый хор певцов такую дичь занес,
Как будто тронулся обоз,
В котором тысяча немазанных колес.
Но чем окончилось разно-красиво пенье?
Хозяин, потеряв терпенье,
Их всех загнал с Парнаса в хлев.

Мне хочется, невеждам не во гнев,
Весьма старинное напомнить мненье:
ЧТО ЕСЛИ ГОЛОВА ПУСТА,
ТО ГОЛОВЕ УМА НЕ ПРИДАДУТ МЕСТА.

Здесь нам остается только поставить многоточие, ну а для терпеливых читателей, осиливших текст до конца, у нас есть вопрос-викторина, за правильный ответ на который заготовлен приз (конечно, первому, приславшему правильный ответ).

Среди «Отрывков из Путешествия Онегина» у Пушкина есть и такой: «Воображенью край священный: С Атридом спорил там Пилад,...»

Вот наш вопрос: Где путешествует Онегин? И кто такие Атрид и Пилад, из-за чего они спорили?